Канистерапия – известное слово, неизвестное явление

Взаимодействие людей и собак намного глубже, чем может показаться на первый взгляд, оно не ограничивается совместным проживанием и даже практической совместной деятельностью. Собака, появившись в доме, преображает его, и дело тут, конечно, не в прибавившихся хлопотах и съеденных обоях. Дело в любви и особенном общении, не нуждающемся в словах. Многие люди чувствуют и ценят эту тонкую связь. Но немногие знают, на что в действительности способны наши питомцы, какой дар заключается в их абсолютной искренности.
Принять эту искренность – всё, что требуется от нас, и тогда отступают самые тяжелые диагнозы и опровергается незыблемость врачебных прогнозов.

Собаки-терапевты. Совсем недавно это словосочетание казалось странным. Но данные врачебной практики констатируют, что зачастую в  канистерапии именно собаки – ведущие специалисты, задающие тон и направление терапевтического занятия.
Наш собеседник – Гришина Ирина Эдуардовна, кинолог, психолог и канистерапевт рассказывает о своей работе с собаками и детьми в центре психологической коррекции и реабилитации «Ирида».

Анастасия Левинская:  
Как давно вы занимаетесь собаками и канистерапией?
Ирина Гришина: 
Собаками отдельно – всю свою жизнь, сколько себя помню, психологией я занимаюсь 12 лет, а канистерапия как направление нашей деятельности возникла на базе центра «Ирида». Мы активно занимаемся им в течение двух последних лет.

А.Л.  А как вы узнали о канистерапии, о том что можно работать с собаками в этом направлении?
И.Г.  О канистерапии я знала давно, и эта работа меня очень привлекала. Долгое время существовали какие-то организационные трудности, чиновничьи препоны. Но в определенный момент все сложилось, и наши усилия принесли плоды. В поселке Северный есть психологический реабилитационный центр «Ирида», директор которого прониклась этой идеей (хотя она совсем не собаковод) и на свой страх и риск взяла на себя ответственность открыть это направление. Кроме того, там же в поселке Северный мы познакомились с Вячеславом Демченко, который занимается ездовым спортом,  и вместе вышли на руководство управы. Мы нашли поддержку нашим идеям создания спортивно-кинологического центра, где тоже будет представлена канистерапия.

А.Л.  Я слышала, что для работы в канистерапии нужны какие-то определенные породы собак?
И.Г.  Я не соглашусь с этим утверждением. В канистерапии нужны скорее определенные качества собак. В первую очередь это особенности нервной системы – собака должна быть не трусливая, не агрессивная, она должна очень любить людей, доверять им абсолютно. При этом собака должна быть социализированной, вырасти, что называется в «человеческой стае», но так же не боятся своих сородичей, не проявлять недоверия и агрессии и к ним.
У нас в группе самые различные собаки. Начали мы с того, что привлекали собак из поисково-спасательной службы, так как я занимаюсь поисково-спасательной подготовкой собак. И там собаки также воспитываются в любви и доверии к людям, какая-либо агрессия – абсолютное табу для собаки-спасателя. Сейчас мы начали привлекать и ездовых собак, потому что они тоже обладают нужными качествами.
В целом породное разнообразие очень велико: есть пудели, бернские овчарки, немецкие овчарки, сибирские хаски, ротвейлеры, бордер-колли, лабрадоры и голдены.

А.Л.  Это собаки центра или  у них есть хозяева, которые работают с вами?
И.Г.  Справедливо  то, и другое. У каждой собаки, конечно же,  есть хозяин. Наша работа начиналась как волонтерская, то есть в штате центра не было канистерапевтов, и представители поисково-спасательной службы приходили по очереди, отпрашиваясь с работы, и проводили занятия. Потом некоторые из волонтеров, имеющие психологическое образование, поступили на работу в центр, и у нас появились «штатные собаки». У одной из наших сотрудниц несколько собак, другая имеет довольно продвинутую бернскую овчарку – настоящего терапевта. И я, конечно, беру свою собаку на занятия.

А.Л.  Собаки проходят какое-то специальное обучение?
И.Г.  В первую очередь собаки тестируются на те поведенческие навыки, которые необходимы в этой работе: контактность, управляемость, терпимость, выносливость. И в дальнейшем адаптируются в этом ключе. Мы сейчас растим уже второго щенка-канистерапевта. К нам приносят совсем малюсенького щенка, и все берут его на руки, общаются с ним, кувыркают его, и смотрят, как он все это воспринимает. Это начало тестирования и наблюдения, которое в сущности не прекращается никогда, поэтому вероятность того, что собака как-то неправильно отреагирует, огрызнется, очень мала. В нашей истории такого не было.

А.Л.  В каком максимально возрасте можно тестировать собак для работы канистерапевтом?
И.Г.  Мы тестируем и взрослых собак. Было так, что к нам пришел один человек, причем даже не из поисково-спасательной службы, его собаки – лабрадор и хаски – не имели какой-либо специальной подготовки, кроме общего курса дрессировки. Просто он сказал, что хочет помогать. Мы пообщались с ним, протестировали собак, они оказались очень терпимыми и заинтересованными в общении с детьми, и теперь он приезжает и участвует в работе в качестве волонтера.

А.Л.  То есть человек, который хочет принимать участие в этой работе, приходит к вам, и вы даете заключение, обладают ли его собаки необходимыми качествами.
И.Г.  Да. Но существует отбор и некоторые первоначальные критерии, конечно, имеются, хотя их и немного. Например, очень мелких собак я бы не рассматривала в качестве канистерапевтов,  вернее их возможности сильно ограничены. В ненаправленной канистерапии – просто общении – они прекрасно проявляют себя, как и большинство собак. Но в сложных случаях, когда идет большая нагрузка, их нервная система может не выдержать. У собаки будет стресс, что не нужно ни собаке, ни ребенку.

А.Л.  А большие собаки работают канистерапевтами?
И.Г.  Большие собаки хороши для этого дела, поскольку дети с ДЦП на определенном этапе, когда они начинают ходить, могут опираться на них, двигаться вместе с собакой. Собаки поддерживают их первые шаги, порой выступая почти в роли лошади.  Мелкие собаки просто не выдержат веса ребенка. Ещё крупные собаки хороши для релаксационных упражнении, когда ребенок ложится на коврике вместе с собаками. Он лежит на них половиной или даже всем своим весом, и получая тепло, энергетику живого существа.

А.Л.  Что вообще могут собаки в этом направлении?
И.Г.  Могут они, прежде всего, давать безопасную среду жизнеобитания и модель тех доверительных отношений с миром, которых особые дети зачастую бывают лишены. Даже родители обычно не могут дать им этого.  Как правило, в повседневной жизни они получают от мира много негатива в связи с состоянием ребенка, и невольно транслируют этот негатив самому ребенку. Это объяснимо в связи с тем, что им очень тяжело, они напряжены, у них существуют определенные эмоциональные блоки. Собака же открыта, ее эмоции искренни. В отличие от людей она не знает, что ребенок, особенный, «не такой». И ребенок попадает в нормальную доверительную среду: он понимает, что интересен сам по себе, его любят и заботятся о нем просто так, низачем и нипочему.
Это самый главный момент, он сродни катарсису, таинству. И вот когда мы фиксируем наступление такого состояния у ребенка, мы можем осторожно предложить ему какие-то обучающие программы. И на удивление детки слабые, психастеничные, с огромным количеством проблем, справляются с теми задачами, с которыми раньше не справлялись: от простого – сделать движение, сложить пирамидку, до каких-то компьютерных обучающих программ.
В тот момент, когда ребенок почувствовал себя так с собакой, можно предложить ему также какие-то игры, в которых собака играет роль товарища, партнера. Психологи иногда говорят за собаку, как бы ее «озвучивая», ребенок включается в процесс. Даже дети-аутисты, которые никого не допускают в свой мир, могут вступать в игру с собакой. Это первый прорыв, потом другие детки могут вступить в контакт с этим ребенком. И так постепенно, словно по ступенькам, мы адаптируем его к социуму. Собака в этом процессе – своеобразный мостик между миром ребенка и миром остальных людей.

А.Л.  Вообще это удивительно – получается, люди не могут дать ребенку такого искреннего и чистого чувства, которое ему может дать собака.
И.Г.  Да, это так. Кроме того, по моим последним наблюдениям, собака и мне, как терапевту, дает то состояние, в котором я с ребенком устанавливаю контакт. Недавно я работала с очень тяжелым мальчиком с умственной отсталостью, синдромом Дауна, множеством проблем, и я заметила, что моя собака меня приводит в то состояние, когда этот ребенок вступает со мной в контакт, повторяет за мной слова и хочет со мной взаимодействовать так, как не делал этого никогда в жизни. То есть тут идет и активизация самого терапевта, который общается и со своей собакой, и с ребенком, до такой степени, что контакт с ребенком становится оптимальным. Далеко не всегда этого состояния можно достичь самостоятельно.  
Очень интересное наблюдение – здесь присутствует такая групповая динамика, как на групповом тренинге. Причем родители, когда они находятся в этой же сфере – ауре, под ее влиянием находят больше точек соприкосновения со своим ребенком. А это важно и тоже очень непросто. То есть, благодаря собаке, получается такая группа, которая ценна не только помощью ребенку, но и взаимодействием и взаимной терапией.

А.Л.  Вы сами разрабатывает программу занятий?
И.Г.  Да, сами. Сейчас как раз она находится в стадии апробации и доработки. В начале следующего года мы ее опубликуем.  Существуют и другие программы, разработанные кинологическими и психологическими объединениями, направленные на адаптацию и социализацию. Такие вот казенные слова, которые на самом деле несут в себе очень много. Канистерапия дает результаты, которые не могут дать по отдельности ни специализированное обучение, ни медицинская помощь. Это направление, не отрицая ни одного, ни второго, предлагает новый интегрированный путь.

А.Л.  С какими заболеваниями вы работаете?
И.Г.  У нашего центра нет определенной специализации. Мы работаем с разными детками, в основном проблема не бывает одна, это сочетанные эффекты – ДЦП, умственная отсталость, эпилепсия, деменция, есть сложные генетические заболевания, когда ребенок почти или совсем не движется, отстает в речевом развитии.
Кстати, канистерапия очень быстро инициирует речь. Эффект настолько очевиден, что все  специалисты-врачи (логопеды, дефектологи, педагоги), работающие с этим ребенком, сразу отмечают его. Бывает, ребенку уже 8 лет, и по всем законам развития, по всем прогнозам не может возникнуть у него речи, а он вдруг говорит – одно, второе, третье слово!

А.Л.  На чем основан такой эффект, существует ли объяснение, обоснование?
И.Г.  В общих чертах я могу сказать так: это эмоциональная активизация, и повышение возможностей ребенка именно в этот момент. Но, несомненно, требуется более глубокое изучение этого явления. Мы стоим где-то у истоков развития нового направления. Пока мы наблюдаем и систематизируем факты. Например, с речевым развитием прогресс происходит резко и… как бы беспричинно.
В прошлом сентябре в Москве была городская конференция по канистерапии, где мы показывали несколько мастерклассов. Многие психологи удивлялись – «этого не может, не должно быть». Но это есть, и они это увидели.
Поэтому и на следующей конференции в Москве в октябре этого года мы обязательно будем проводить мастерклассы.

А.Л.  То есть те результаты, которые получены на практике, теоретически ещё никак не обоснованы? Механизм действия канистерапии не изучен, это такой феномен?
И.Г.  Можно так сказать. Феномен этот объясним, но позиции, с которых  можно его объяснить, сами требуют подробного изучения. Дело в том, что в канистерапии самое главное, пожалуй, образование единого коммуникативного пространства, если коммуникацию воспринимать, как энергетический процесс – обмен энергиями. Но в связи с тем, что обмен энергиями не настолько изучен официальной наукой, как физические процессы, мы опираемся только на факты и свою их интерпретацию, а не на теоретические обоснования.
К тому же, у нас так много практики, что времени на полноценные теоретические исследования остается крайне мало. Хочется помочь многим детям…
Конечно, мы ведем записи, фиксируем результаты, но в целом исследования – это та работа, которой ещё предстоит заняться.

А.Л.  Можно ли сказать, что ребенок и собака общаются на другом уровне, не физическом?
И.Г.  Да. И терапевт тоже подключается к этому уровню, в лучших случаях и родители. И такая среда, а создается она не сразу и не всегда, сама по себе терапевтична, в этом случае естественное поведение собаки и ребенка дает наилучший результат. Не надо ничего придумывать, делать по инструкции. Иногда, особенно с собаками, которые уже давно работают, мы идем за ними, за поведением этих собак.
Однажды в нашей практике сложный мальчик, который совсем не двигался, лежал на такой собаке, мы ничего не делали, а он сам вдруг начал делать движения. Потом движений стало все больше и больше. Этот случай смотрели специалисты в области дефектологии, ортопедии, и говорили о том, что этого не может быть. Но это есть.
И, видимо, причина в этом особом типе общения, особой энергетике. Эта собака никого так не облизывает, как этого мальчика, она облизывает, массирует ему ноги. И он тянется к ней, улыбается ей. Почти как в истории про Маугли – будто он ее маленький усыновленный ребенок.

А.Л.  Мне кажется, это очень творческая и новаторская работа. 
И.Г.  Да. Поэтому, помимо своей важности, она так радостна и интересна. Поэтому не хочется пускать в эту область таких «грамотных» циников-врачей, которые точно знают, что может, а что не может быть, и не хотят знать ничего, что не умещается в привычные рамки. Такая позиция для нас не новость, но если что-то работает, если это безопасно и дает результат, надо изучать это, а не ломать. Поэтому при всем желании исследовать этот процесс, а мы очень хотим, чтобы был глубокий, качественный врачебный мониторинг, мы стремимся к тому, чтобы врачи были заинтересованы. Сейчас уже начался подбор кадров, есть хорошие продвинутые врачи, которые одновременно являются кинологами. А кинология – это всегда немножко романтика, это особый тип общения со своим любимым существом. Поэтому такой врач и мыслит немного по-другому, он более открыт к новому, более внимателен, и в то же время может оценивать нашу работу по каким-то объективным критериям. С нами работают разные врачи: клинические психологи, ортопеды, психиатры, неврологи, они регулярно проводят диагностику и фиксируют результаты. И ключевые их качества – профессионализм и неравнодушие.

А.Л.  А когда дети заканчивают курс, они приходят ещё, общаются со своими друзьями?
И.Г.  У нас нет ещё ни одного ребенка, закончившего курс. И те дети, которые сейчас у нас в терапии, нуждаются в сопровождении, им необходимо так или иначе продолжать эти встречи. Возможны разные пути, например, когда семья ребенка заводит собаку, а кинолог и психолог курируют их. Но не все, конечно, особенно в наших условиях, могут завести собаку. Поэтому мы будем искать новые способы работы.
В новом спортивно-кинологическом центре мы планируем не только терапевтическую работу, но и занятия в группах «Юный кинолог», «Юный каюр», «Юный спасатель». Ведь канистерапия для здоровых детей, это и есть кинологические виды спорта, если понимать их как целенаправленную и полезную совместную с собаками деятельность.

А.Л.  Благодарю Вас, Ирина. Надеюсь, что после нашего разговора канистерапия, о которой много сейчас говорят, станет для кого-то не отвлеченным понятием, а живым и настоящим делом. Думаю, что ездовые собаки будут Вашими новыми сотрудниками, а их владельцы – помощниками в Ваших начинаниях!
И.Г.  Спасибо!

Р.S. 
После этого разговора я невольно задалась вопросом, почему такое мощное воздействие собак, ярко проявляющееся в разнообразных терапевтических эффектах, так редко и мало ощущается обычными людьми в повседневной жизни?
Может быть потому, что мы, живущие «нормальной» жизнью, слишком толстокожи и самодовольны, а наша «нормальная» жизнь, на самом деле – анабиоз наших мыслей и чувств?
Все необычное и прекрасное –  рядом с нами, от нас требуется лишь разглядеть и принять.  Но… «самого главного глазами не увидишь, зорко одно лишь сердце» (С)